Что является основной функцией человеческого языка — мышление или коммуникация?
На первый взгляд вопрос может показаться почти терминологическим. Язык очевидно используется и для того, и для другого. Мы разговариваем с другими людьми — и разговариваем сами с собой. Мы формулируем сообщения — и формулируем мысли.
Но если спросить не о том, для чего современный человек способен использовать язык, а о том, какая задача могла привести к его возникновению, вопрос становится значительно интереснее.
Ноам Хомский на протяжении многих лет отстаивает позицию, согласно которой фундаментальное устройство человеческого языка связано прежде всего с мышлением, а не с коммуникацией. Я хочу предложить противоположную гипотезу.
Возможно, мышление в форме T возникло именно потому, что появилась необходимость коммуникации.
И если это так, то возможность использовать информацию для дальнейшей интерпретации и обработки является не первоначальной причиной возникновения T, а её производным следствием.
Что на самом деле утверждает Хомский
Позицию Хомского важно представить точно.
Он не просто говорит, что люди часто используют язык для размышления. Его тезис значительно сильнее.
Хомский различает внутреннюю языковую систему и её экстернализацию — выражение посредством речи, жестового языка и других сенсомоторных средств. Внутренняя система генерирует иерархически структурированные выражения, интерпретируемые как мысли; экстернализация делает возможным их использование в коммуникации. (Chomsky)
В совместной работе о происхождении языка Хомский и его соавторы прямо возражают против отождествления языка с коммуникацией. Язык они рассматривают как особую вычислительную когнитивную систему; использование экстернализованного языка для коммуникации оказывается вторичным по отношению к исследуемому ими ядру языковой способности. (Chomsky)
В интервью 2020 года Хомский формулирует позицию осторожнее, чем её иногда пересказывают. Он замечает, что утверждение «функция языка — мышление» само по себе мало что объясняет. Содержательный тезис состоит в другом: устройство языка представляет собой систему мышления, тогда как экстернализация является вспомогательным процессом, а коммуникация зависит уже от неё. (Chomsky)
То есть формула «язык был создан для мышления» была бы слишком телеологичной и грубой.
Но основное направление гипотезы передано верно:
внутренняя система сначала; коммуникация — потом.
В одном интервью Хомский даже предлагает возможный эволюционный сценарий: некоторое изменение мозга могло сначала дать отдельному человеку новую вычислительную способность, обеспечивающую мышление; лишь после распространения этой способности в популяции появился смысл связать её с сенсомоторными системами и тем самым сделать возможной экстернализацию. (Chomsky)
Я предлагаю рассмотреть противоположную возможность.
Зачем знанию становиться информацией?
В предлагаемой модели психики функции S и N генерируют знание об объектах.
S генерирует знание об инвариантах — о том, что сохраняется.
N генерирует знание об изменениях — о том, что изменяется.
Но знание, существующее в психике одного субъекта, невозможно непосредственно передать другому субъекту.
Предположим, я вижу приближающееся животное.
Мне самой не требуется переводить возникшее знание в предложение:
«К нам приближается крупное животное».
Знание уже существует как содержание моей психики.
Но ситуация принципиально меняется, если это знание важно не-субъекту — другому человеку.
Теперь возникает задача, которой прежде не было:
как сделать моё знание доступным тому, у кого этого знания нет?
Передать само психическое содержание невозможно.
Следовательно, знание должно получить представленную форму, с которой сможет взаимодействовать другой организм и относительно которой другая психика сможет сгенерировать собственное содержание.
Вот здесь, возможно, и следует искать происхождение функции T.
T как функция коммуникации
В предлагаемой модели T — мышление — генерирует информацию об объекте в соответствии с его значимостью для не-субъекта.
Это определение приобретает особый смысл, если рассматривать T в связи с коммуникацией.
Сначала существует знание.
Затем возникает значимость этого знания для не-субъекта.
Но знания в психике первого субъекта второй субъект получить непосредственно не может.
Поэтому знание должно быть представлено в форме, пригодной для передачи, интерпретации и обработки.
Так возникает информация.
Можно представить предполагаемую последовательность:
знание об объекте → значимость знания для не-субъекта → необходимость сделать знание доступным не-субъекту → представленность знания в передаваемой форме → информация.
Если эта гипотеза верна, коммуникация является не побочным применением уже возникшего T.
Напротив:
необходимость коммуникации могла быть эволюционным условием возникновения самой функции T.
А возможность использовать однажды возникшую информацию для внутренней интерпретации, комбинирования и дальнейшей обработки могла развиться уже затем.
Почему F не требуется такая форма?
Здесь особенно интересно сравнить T с противоположной рациональной функцией — F.
F генерирует значимость объекта для субъекта.
Значимость может быть положительной или отрицательной и различаться по интенсивности.
Мне может немного нравиться музыка.
Я могу очень сильно любить человека.
Какое-то занятие может быть слегка неприятным.
Другой объект может вызывать сильнейшее отторжение.
Таким образом, F-содержание не сводится к бинарному:
принять — отвергнуть;
хочу — не хочу.
Между полюсами существует множество степеней интенсивности.
Но для существования этой значимости самому субъекту не требуется представлять её в форме, пригодной для коммуникации.
Если я люблю человека, моя любовь не должна сначала превратиться в предложение «я люблю этого человека», чтобы существовать для меня.
Если мне неприятен запах, мне не требуется назвать его неприятным, чтобы испытывать отвращение.
Если музыка меня радует, это чувство не нуждается в словесной форме, чтобы быть значимостью для субъекта.
Субъект уже находится на том полюсе психической действительности, для которого эта значимость генерируется.
Поэтому F не нуждается в коммуникативной форме для существования как F.
Но если я хочу сообщить другому человеку:
«Я люблю его»,
«Мне неприятен этот запах»,
«Эта музыка меня радует», —
я уже должна представить собственное психическое содержание в форме, с которой сможет взаимодействовать другой субъект.
И здесь снова появляется T.
Передать знание невозможно
Выражение «передача знания» удобно, но в строгом смысле вводит в заблуждение.
Если один человек говорит другому:
«На улице идёт дождь»,
его знание о дожде не перемещается из одной психики в другую.
Первый субъект посредством организма создаёт объект независимой действительности — звучащее высказывание.
Оно воздействует на организм второго субъекта.
А его психика генерирует собственное содержание.
Поэтому коммуникация не имеет структуры:
психическое содержание A → психическое содержание A.
Скорее:
психическое содержание субъекта 1 → представленная форма в независимой действительности → взаимодействие с организмом субъекта 2 → генерация психического содержания субъектом 2.
Это различие чрезвычайно важно.
Потому что тогда задача языка состоит не в физически невозможном копировании психического содержания.
Его задача — создать такие объекты независимой действительности, взаимодействие с которыми позволит другой психике с достаточной успешностью сгенерировать соответствующее содержание.
Почему информация устроена иначе, чем значимость для субъекта
Здесь обнаруживается интересная асимметрия между F и T.
F-содержание различается прежде всего по знаку и интенсивности значимости.
Положительно — отрицательно.
Слабо — сильно.
T-содержание устроено иначе.
Высказывание:
«Поезд отправляется в 8:17»
не является положительным или отрицательным и не имеет интенсивности в том смысле, в котором любовь может быть сильной, а неприязнь — слабой.
Зато информация требует чрезвычайно тонкой дифференциации значений.
Поезд — не автобус.
8:17 — не 8:40.
Сегодня — не завтра.
Отправляется — не прибывает.
Берлин — не Гамбург.
Если информация предназначена для не-субъекта, эти различия принципиальны. Другой субъект должен получить возможность сгенерировать знание именно о соответствующих объектах и отношениях.
Возможно, именно поэтому T приобретает совершенно иной тип дифференциации, чем F.
F дифференцирует значимость для субъекта по знаку и интенсивности.
T создаёт дифференцированную систему значений, необходимую для представленности знания для не-субъекта.
И человеческий язык оказывается чрезвычайно мощным средством такой представленности.
Но разве человеческий язык не слишком неоднозначен для коммуникации?
Здесь возникает сильное возражение Хомского.
Если человеческий язык возник прежде всего для коммуникации, почему он так плохо соответствует идеалу однозначной передачи?
Естественные языки полны многозначности.
Значение зависит от контекста.
Одно и то же предложение может пониматься по-разному.
Некоторые конструкции трудно интерпретировать, хотя с точки зрения коммуникации их было бы удобнее устроить иначе.
Хомский использует подобные факты как аргумент в пользу того, что внутренняя языковая система подчинена прежде всего требованиям вычислительной эффективности, а не удобству коммуникации. Когда эти требования вступают в конфликт, по его мнению, известные случаи свидетельствуют в пользу внутренней вычислительной системы. (Chomsky)
Аргумент серьёзный.
Но он предполагает определённое понимание успешной коммуникации.
Коммуникация не требует однозначности вне контекста
Для коммуникации вовсе не обязательно, чтобы каждый языковой знак имел одно-единственное значение независимо от ситуации.
Необходимо другое:
в конкретном контексте другой субъект должен получить достаточные условия для генерации соответствующего содержания.
Возьмём простейшее:
«Положи это туда».
Вне ситуации предложение почти бессодержательно.
Что — «это»?
Куда — «туда»?
Но если два человека находятся в одной комнате, один держит чашку и показывает на стол, коммуникация может быть практически безошибочной.
Контекст не является дефектом языка, который мешает передаче идеального кода.
Возможно, контекст является частью самой системы коммуникации.
И это естественно, если коммуникация происходит не между двумя устройствами, копирующими символы, а между двумя психиками, каждая из которых генерирует собственное содержание.
Азбука Морзе ничего не решает
Поэтому особенно странным кажется представление, будто идеальной коммуникацией была бы азбука Морзе.
Азбука Морзе позволяет весьма однозначно определить, какой знак был передан.
Но она не определяет, что означает высказывание.
Если многозначное предложение передать азбукой Морзе, оно не перестанет быть многозначным.
Морзе кодирует знаки.
Он не устраняет семантику, контекст, метафору, иронию, недосказанность и зависимость значения от ситуации.
Здесь смешиваются два разных вопроса:
точно ли передан сигнал?
и
какое содержание сгенерирует субъект при взаимодействии с этим сигналом?
Первую задачу можно решать техническими средствами.
Вторая принадлежит психике.
Может быть, неоднозначность — не дефект коммуникации?
Если психическое содержание невозможно непосредственно передать, то идеальная коммуникация вообще не может состоять в создании его точной копии в другой психике.
Другой субъект неизбежно генерирует содержание.
И тогда способность языка зависеть от контекста может оказаться не доказательством его плохой приспособленности к коммуникации, а свойством чрезвычайно гибкой коммуникативной системы.
Одно слово может участвовать в генерации множества различных содержаний именно потому, что его значение уточняется другими словами, ситуацией, общим знанием собеседников, интонацией, жестом, предыдущим разговором.
Язык не обязан кодировать всю независимую действительность заново в каждом предложении.
Он может опираться на уже существующую психическую действительность участников коммуникации.
Поэтому вопрос можно поставить наоборот:
не удивительно ли было бы, если бы система коммуникации между генеративными психиками вообще не зависела от контекста?
Хомский и альтернативная гипотеза
Таким образом, перед нами две различные гипотезы.
В упрощённом виде гипотеза Хомского выглядит так:
внутренняя вычислительная система → структурированная мысль → экстернализация → возможность коммуникации.
Сам Хомский подчёркивает, что язык в строгом смысле для него является внутренней системой, тогда как речь, жест и другие способы внешнего выражения относятся к экстернализации. (Chomsky)
Предлагаемая здесь гипотеза направлена в другую сторону:
знание → его значимость для не-субъекта → необходимость коммуникации → необходимость представить знание в форме, доступной не-субъекту → информация → развитие T.
Это не доказательство того, что Хомский неправ.
Эволюционное происхождение языка остаётся чрезвычайно трудной проблемой, а конкретные сценарии его возникновения неизбежно содержат значительную долю гипотез. Даже предложенный Хомским сценарий возникновения внутренней вычислительной системы прежде её экстернализации является предметом научной критики. (PubMed Central (PMC))
Но предлагаемая модель позволяет задать вопрос, который в хомскианской конструкции выглядит иначе:
зачем знанию вообще понадобилась форма представленности?
Для самого субъекта знание уже существует.
Проблема возникает тогда, когда оно становится значимым для не-субъекта.
Возможно, сначала был не внутренний монолог
Можно представить далёкого предка человека, который обнаруживает изменение в окружающей среде.
Он знает нечто, чего не знает другой.
И это знание важно для другого.
В этот момент возникает принципиально новая задача.
Не просто знать.
Сделать знание доступным не-субъекту.
Само знание передать невозможно.
Можно только совершить действие в независимой действительности — звук, жест, движение, позднее знак, слово, предложение, текст, — которое станет объектом взаимодействия другого организма.
Другой субъект должен будет сам сгенерировать знание.
Если именно эта задача стала одним из условий возникновения T, тогда коммуникация не является побочным продуктом мышления.
Напротив:
мышление в форме T могло возникнуть как психическая функция, необходимая для коммуникации.
А затем произошло нечто чрезвычайно важное.
Форма, созданная для того, чтобы сделать знание доступным другому, оказалась доступна и самому субъекту.
Информацию можно не только сообщить.
Её можно интерпретировать.
Сопоставлять.
Комбинировать.
Преобразовывать.
Использовать для генерации новой информации.
То, что возникло ради коммуникации, могло стать новым инструментом собственной психической деятельности.
Тогда внутреннее использование языка не доказывает его первичности.
Оно может быть одним из величайших вторичных приобретений коммуникации.
Что было раньше — мысль или сообщение?
На этот вопрос пока невозможно дать окончательный ответ.
Хомский предлагает рассматривать ядро языка как внутреннюю систему, структурирующую мысль, а коммуникацию — как результат последующей экстернализации.
Предлагаемая здесь модель позволяет выдвинуть противоположную гипотезу.
Возможно, фундаментальной проблемой было не:
«Как мне лучше организовать собственную мысль?»
а:
«Как сделать моё знание доступным тому, кто не является мной?»
Если психическое содержание невозможно передать непосредственно, для решения этой задачи необходимо было создать не копию знания, а форму его представленности.
Именно такая форма делает возможной информацию.
Поэтому язык можно рассматривать не просто как средство выражения уже готового мышления, а как наиболее развитый способ существования знания для не-субъекта.
А способность человека пользоваться этой формой для собственного размышления могла возникнуть затем — как следствие того, что однажды знание научилось существовать не только для того, кто его сгенерировал.
В таком случае знаменитый вопрос о языке и мышлении можно перевернуть.
Возможно, мы говорим не потому, что сначала научились думать.
Возможно, определённым образом думать мы научились потому, что однажды нам понадобилось что-то сообщить другому.